16:32 

Перевод от Инна ЛМ

Commissar Paul
чухонский болотный божок (с)
Английский текст можно прочитать здесь.

Западни и силки, или Пять грехов, которые совершил Уильям Уилберфорс
Toils and Snares, or Five Sins That William Wilberforce Committed

Автор: highfantastical
Перевод: Инна ЛМ
Рейтинг: PG-13
Фэндом: кинофильм Amazing Grace (Удивительная благодать)
Предупреждения: канонная смерть персонажа, низкорейтинговый слэш
Опубликовано: 22.12.2009 г. на сайте Archive of Our Own
Разрешение на перевод: отсутствует (не удалось связаться с автором)
Размещение перевода на других ресурсах: пожалуйста, сообщите мне, если захотите это сделать.


Through many dangers, toils and snares
We have already come.

Прошли немало западней,
Опасностей, силков…

John Newton, «Amazing Grace»


Отчаяние (1806)


«На посту премьер-министра меня заменит лорд Гренвилл».
Почему он вспоминал это? Это, и изможденное лицо Билли, его горячие сухие руки. Стоял ясный холодный день, но Уилберфорс едва видел исчерченную солнечными лучами траву, лицо Билли продолжало вставать перед глазами.
Барбара была ужасающе, мучительно добра к нему. Незаслуженная доброта, полагал он. Прошло так много времени с тех пор, как он был недобродетельным – никогда за все годы их брака – однако уже давно где-то у него в сердце жило ощущение фальшивости всего, что произошло после тех самых кембриджских дней. В них была некая острота чувств, совершенство, которое теперь было невосстановимо, которое исчезло с лица земли вместе с Билли.
Отчего-то было напрасно снова и снова повторять самому себе, что это растаяло, рассеялось без следа много лет назад, незаметно, как роса. Он больше не был молод; он больше никогда не будет наслаждаться даже относительно хорошим здоровьем – как расточительно, как неблагодарно с его стороны размышлять так о потере, когда Билли использовал каждую унцию своих исчезающих сил, чтобы облегчить ему дорогу. У него сдавило горло от этой мысли. Дорогой, дорогой Билли был напуган, жаждал веры, его веры. А он не сумел ничего сказать, не сумел поведать Билли о своем собственном страхе быть покинутым, не сумел рассказать ему о тех многочисленных ночах – сотнях ночей, на самом деле – когда он не только думал, что умирает, но хотел умереть, утрачивал малейшие частицы веры, о которой обычно так пылко заявлял.
Он никогда не признавался в этом. В часы тьмы, в одиночестве, потому что он часто стыдился нарушать покой слуг своей немощью, он стремился к смерти и отвергал всякую надежду на спасение. А потом, когда на небо возвращался свет, он стискивал простыни от стыда, а не от боли.
Сейчас ему хотелось бы, чтобы он рассказал Билли. Что-то пропало, хотя он и не мог точно определить, что именно.

***

Гнев (1794)

Ричард всё делал для него, целую неделю. Поднимал его, когда он был чересчур слаб, чтобы привстать самостоятельно, держал для него таз, опять и опять; менял ему постельное белье и испачканные салфетки. Так бывало при каждом приступе, который у него случался; а потом каким-то образом возвращался нормальный порядок вещей. Никто, кроме его врачей и его слуг, не должен был знать, что Уилберфорс на пике своих страданий бывает как маленький ребенок.
Откуда взялись силы, когда здесь был Билли – силы на то, чтобы подняться с постели и начать одеваться? Лауданум уже приглушил боль, но ноги были ватными, он, кажется, и стоять не мог. Он пытался завязать галстук, но руки не слушались.
Билли сказал о мятеже. Они оба были так рассержены. На миг, лишь на миг, ему захотелось ударить Билли, сбить его с ног.
Странный привкус, оставшийся после выпитого лекарства, вызывал тошноту – поначалу во рту было сладко, но затем появлялась горечь и не пропадала. Он свернулся в клубок, лежа на боку, и ничего не сознавал, пока знакомые руки Ричарда не расправили его перекрученную рубашку – она обмоталась вокруг тела – и не накрыли его плотными простынями. Гнев не исчез вместе с силами. Руки у него тряслись под одеялом.
Он страстно желал, чтобы Билли вернулся, но вокруг были только врачи и слуги.

***

Зависть (1793)

Казалось, никто не дышал. На мгновение вся палата словно очутилась у Питта на ладони. Уилберфорс скрючился на жесткой скамье от растущей боли, вцепившись в живот. Похоже, его стошнит. Ему снова придется выйти.
Нет, вроде бы всё прошло – и ему не понадобится уходить. Он тяжело сглотнул.
Вероятно, заседание продлится еще час или два. Было уже поздно, но он согласился присоединиться потом к Томасу. Их ожидали бесчисленные письма, которые нужно было написать, и списки, которые нужно было составить. Даже на ночь глядя продолжали приходить те, кто намеревался подписать петицию – оборванные мужчины и женщины, лишенные всякой надежды – а некоторые из них были голодны.
И, однако, этой работе для бога не повезло, она не была благосклонно принята слушателями. Его красноречие было не из лучших, ему определенно недоставало самоотверженности, и он не мог совладать со своей телесной слабостью.
Палата издала рев одобрения. Билли живо закончил со всем. И почти сразу же члены Палаты хлынули наружу, их дыхание поднималось паром в более холодном воздухе коридоров. Билли поймал его за руку и, ничего не говоря, повел по этим переходам в маленькую уединенную комнату. Ею редко пользовались, потому что она была не особенно уютной и располагалась неудобно – слишком далеко от Палаты; но сегодня вечером на столе стоял легкий ужин, а в камине горел огонь.
- Сядь, Уилбер, - сказал Билли, мягко подтолкнув его в кресло. – Нам необходимо поговорить. Ты в последнее время не очень хорошо выглядишь.
Уилберфорс не мог придумать, что сказать. Необычайная доброта Билли – когда он, Уилберфорс, был абсолютно недостоин ее – лишила его мужества, и он ощутил, как к глазам подступают слезы.
Разумеется, Билли заметил. Билли замечал всё. Он отвернулся к столу и суетливо налил себе стакан портвейна. Уилберфорс чувствовал себя слишком дурно, чтобы что-то пить – несомненно, Билли разглядел и это. Он проглотил слюну, зная, что обязан собраться, мечтая, чтобы боль в животе притихла. Он был не в состоянии думать.
Он исподтишка вытер глаза и поспешно проговорил:
- Билли, я… Мне жаль.
Те восемь голосов, подумал он. Всего восемь голосов, и я не сумел этого сделать.
- Мы это сделаем, - сказал Билли. Его голос был низким, и он всё еще стоял, отвернувшись в сторону, его внимание как будто было приковано к крышке стола. Но Уилберфорс слышал каждое произнесенное им слово. – Им не удастся нас остановить. Ты ведь это знаешь – но ты болен, расстроен. Это ужасно – видеть тебя таким.
- Мне так жаль.
- Пожалуйста, возвращайся в деревню – всего на несколько недель. Небольшой отдых пойдет тебе на пользу, и всё станет проще. Ты правда выглядишь очень плохо, Уилбер, почти так же плохо, как в самый первый раз. На тебе вообще не осталось плоти.
Это всегда было легко – соглашаться с тем, чего хотел Билли. Но Кларксон ждал его. И остальные тоже. Они всегда будут здесь, даже если он сам мирно отдыхает в деревне.
Он отказывался полностью на них положиться вовсе не из-за неприятного чувства, что он, как и вся Палата, принадлежит Питту и будет выполнять то, что тот захочет.

***

Гордыня (1790)

Одним взмахом руки Уилберфорс развернул петицию. Она протянулась на весь проход, разделяющий Палату. Окна сияли светом, и чудилось, что многофутовая полоса пергамента сама излучает надежду. Уилберфорс видел, как столько людей подписали эту петицию. Они были вместе с ним, сейчас, здесь, в Палате – их подписи несли в себе силу, которую не сможет мобилизовать никто из его противников.
Конечно, это ведь была работа для бога. Я не мог потерпеть поражение.

***

Скверна (1776)


В эти дни в Кембридже начинало смеркаться очень рано. Зима наступила внезапно, и каждое утро на газонах лежал иней.
Крытые галереи были темны как ночь, и в них никого не было. Там должно было быть мрачно, даже жутковато, но Билли рассказывал ему о каких-то старых интригах, и Уилберфорс всё еще был наполовину захвачен этой историей. Билли всегда умел поддержать в нем интерес.
Они шагали торопливо, потому что сегодня в Кембридж приехал отец Билли, так что Билли собирался пообедать с ним. У Уилберфорса не было отца, и, вероятно, из-за этого его поведение стало более жизнерадостным, чем обыкновенно. Он не был уверен, почему, но – по какой-то причине – хотел, чтобы Билли считал его очень беспечным и независимым, и менее уязвимым для бед, чем в действительности.
Поскольку они спешили, у Билли, судя по всему, не получалось как следует управляться со своими длинными руками и ногами. Он очень быстро рос, даже Уилберфорс это видел, и это делало Билли не только менее сильным, но и довольно неуклюжим. Так что Уилберфорс ничего не сказал, когда рука Билли вдруг столкнулась с его собственной. Ему не было больно.
Когда это произошло снова, он подумал, что, может быть, Билли смутился – он замолчал и явно был в замешательстве. Уилберфорс знал, что надо что-то сделать, чтобы вернуть прежнюю непринужденность, поэтому, когда они вышли из галереи в освещенный солнцем внутренний двор, он положил ладонь на сгиб локтя Билли.
В следующую секунду Билли рывком высвободился, схватил его за запястье и втащил обратно в темноту галереи, где не было никаких ламп. Пальцы Билли крепко стискивали его руку. Они смотрели друг на друга, казалось, очень долго – но, возможно, это было не так – а потом Уилберфорс медленно сделал шаг назад, и еще один, пока его спина не оказалась прижатой к холодному камню стены.
Билли не отпустил его. Хватка была сильной, почти до синяков, и Уилберфорс ощущал странную дрожь внутри. Он прикусил губу, чтобы справиться с собой, и, протянув другую руку, дотронулся до прохладной гладкой кожи у Билли под подбородком.
Уилберфорс рос не так быстро, как Билли, поэтому Билли пришлось наклониться, чтобы поцеловать его как полагается. Спина еще плотнее прижалась к стене, и один чулок зацепился за камень и порвался, но Уилберфорс тут же забыл об этом. Был только Билли, и Билли отпустил его запястье, но теперь лихорадочно развязывал ленту, которой Уилберфорс для удобства стягивал волосы, дергал ее обеими руками, и Уилберфорс ощутил, как волосы свободно упали вокруг его пылающего лица. Потом пальцы Билли погрузились в них, и он целовал Уилберфорса в щеки, и тот зажмурился, чтобы сдержать слезы возбуждения, и Билли поцеловал его веки.
Уилберфорс хотел сказать: «Не останавливайся», но голос замер в горле, и говорить всё равно ничего не надо было. Они всё делали правильно.

@темы: 18 век, 19 век, кино, перевод, слэш

Комментарии
2014-10-25 в 10:03 

Анастасия Гарде
Интересный текст )))

   

Историческая сетература

главная