Lille Prinsen
Воин тьмы, светловолосый бог крови и похоти. (с)
Автор: _Fedora_
Название: А у Сани...
Эпоха: Петровская Россия
Жанр: Слэш
Рейтинг: PG-13

Пьяница, провившися, в разодранные лечется. А брубища обуде что найдеш аль украдеш, то понеси на кабак.
Рокочет разнузданной скачкой матерного тропаря всешутейшая пьянка, а у Сани с плеч слетает кафтан, под топот десятков грязных ног. Вертится перед вытаращенными глазами, пышет горячею горечью в мокрый лоб да виски, тошнотою солодит нутро. Ай, жги, Санька, жги, пирожничья сиротинушка, истаптывай скверну-трезвоту из каждой щели!

А у Сани – в шальных глазах косится-струится прохладная змейская зеленца, да зенки для смеху угольями подмалеваны. У Сани – язык узкий, бледный, в углу губ копается, да взъерошенный воробьиный чуб – впоперек лба. А у Сани – все вкруг румяной спьяну морды плывет золоченым током, а Саня – он белый весь, тонкий, звонкий, как весенний ключ, ломящий скулы. А у Сани – все вокруг острого плеча, с коего сполз расхристанный ворот сорочки, плывет дрожащей рябью, да всколыхивается, коль увитая жилами костлявая рука задергивает ворот обратно.

О безделие, брате, кто с пропою не научился лгати, или бражника вором назовут крепким, не бога ради, но токмо наготы ради не токмо покинулися воровати.

А у Сани – рот забит, изо рта валится. А у Сани – длинные ловкие пальцы в жиру – в меду – во рту, у Сани скулы пятном яркого румянца проступают да в малеванных зеницах черти стрекочут, коль глядит на государя. А у Сани – ресницы соломенною стрешкою кроют блудливых бесенят.

Бесный – промеж очей лезет, на колени садится, задком вертит-мостится. А у Сани – дыханье срывается, шепот сплетается дивными кореньями, опутывает золотой нитью, а у Сани – бледный этот язык полозов, безобразно играется меж влажных губ, да взор – тоже влажный, от хмеля ядовитым молочаем плещется. У Сани нос холодный да мокрый, шмыгает на ухо.

- Денеш-ш-шку, денеш-ш-шку дай…

Хвалите имя пропойцыно, аллилуия! Хвалите ярыжныя его, стоящеи перед ним, трубите ему во всю пору и на подворье ему пиво и мед носите!

Саня, Саня, Саня – безобразный, лепый Саня, на стол вскакивает, битою посудою звенит, на столе трепака отплясывает вприсядку – поливные мисы с ним из-под каблука искрой-ходуном идут. Вкруг в купальский хоровод – ряхи потные-жирные-багровые, ладони – по столу в такт, лапы – к Саниным новеньким чеботам, а чеботы те – огонь из столешницы секут. Эх, жги, Санька, жги, мать твою! Лебедушкой плыви да вскачь пляши, как никто окромя тебя не умеет!

Белы руки – что ожоги, рожи – что котелные дна, зубы светлеют, глазы пиликают, горлы рыкают, аки псы грызут.

А у Сани – щеки горят-пылают-полыхают, зубы белые блестят срамотным оскалом, морда раскраснелая блестит. У Сани – спина взмоклая, рубаха к спине липнет да грудь ходуном ходит, да стол под мельтешащими ногами – ходуном же двигтит.

Кострома-город хохочет,
В поезду ехать не хочет,
А вздумали-взгодали, по Куракина послали…

А у Сани – смех звонкий, серебряными бубенцами ссыпается из рукавов в бешеной свистопляске. А у Сани – клыки в хохоте, как у волчонка, щерятся.

А Куракин говорит:
«Изопьем-ка вина, то прибудет ума!»
Испили маленько, шумит в голове,
Испить боло побольше – побольше шумит.

А у Сани из-под каблуков – искра сыплется, руки в боки упираются задорно, да ухмылка щеку кривит. У Сани – чуб птичий ко лбу прилипает, у Сани – сорочка вышита красною нитью да заляпана вином да блевотней Князь-папы. Благословен, шельма! Ай, пляши, Санька, пляши, ебучая ты проблядь, ворюга липкорукий, сученок ты Лефортов! Пляши так, чтоб духу не хватало, чтоб дышать больно в груди, чтоб горло пересохло, чтоб ноги не держали!

А у Саньки – задница белая, ладная да гладкая в дрожащем свете. А Санька задом вертит, портки сдернув да нагнувшись, а рожи – все, как одна! – ревут, ревут, разинув черные провалы круглых пастей. И все вкруг Санькиной спины да жопы плывет-расплывается, уползает в окна.

Сего ради почесть прием трудов своих, кровопивным венцем увязе главу свою, кручиною изнаполнил еси сердце свое, дектем помазал еси лице свое, процвел еси, яко кропива, кто ея ни возмет, тот руки ожжет, тако и с пропойцем, кто ни подружитца, тот охнет.

А Санька в руках – точно колючая крапива, изворачивается да жжется до волдырей. Попробуй стащить со стола, чтоб не поспел и портки подобрать, да плюхнулся гузном в подталый жирный студень, да после – промеж коленей государевых, да прямехонько по матне, до багряной пожарной зорьки под тяжеленными веками. Попробуй свалить так, чтоб ногами разъебашил остаток посуды, взбрыкивал чтоб, заливисто хохоча в самое ухо.

А у Саньки – пот струится по виску тонким ручейком, жарко потому что так, что дышать нечем, духота в светлице, что в мыльне. А от Сашки несет режущим перегаром, здоровым потом да свиным студнем, да студень тот отчего-то в белобрысых вихрах тает.

А у Петра – вся ночь впереди да постель расстелена проворным денщиком.

Свяже хмель, свяже крепче, свяже пьяных и всех пьющих, и помилуй нас, голянских.

Слава отцу и матери и их сыну, что родили такого сына. Охоч допьяна пити вчера и ныне с нами вовеки аминь. Хмель обовладе им гораздо, помилуй нас, гольянских, хотящих пити.

Отче наш, иже сидишь нынче дома, да славитца имя твое нами, да приди ныне и ты к нам, да будет воля твоя яко на дому, тако и на кабаке, на пече хлеб наш будет. Дай же тебя, господи, и сего дни и оставите должники долги наша, яко же и мы оставляем животы свои в кабаке, и не ведите нас на правеж, нечего нам дати, но избавите нас от тюрьмы.

@темы: Петр I, 17 век, слэш