19:56 

Розидор и Аталия

Commissar Paul
чухонский болотный божок (с)
Розидор и Аталия
Слэш, гет.
Размер: миди
Рейтинг: R
Герои: шведский кронпринц Густав (будущий король Густав III), его друг Карл Спарре, его возлюбленная Шарлотта Де Геер
Предупреждения: кроссдрессинг, групповой секс, квазиинцест, лютое женоненавистничество. Но на самом деле не все так страшно :eyebrow:

Я не знаю, мой дорогой Армфельт, что более бестактно – сама суть Ваших вопросов или та настойчивость, с которой Вы задаете их, хотя могли бы заметить, что отвечать не входит в мои намерения. Впрочем, я уже давно убедился, что самый надежный (если вовсе не единственный) способ отделаться от Вас – это уступить Вам.
Кроме того, я ценил и ценю любознательность в людях, пусть в Вашем случае она и проявляется весьма избирательно.
Посему – извольте, я попытаюсь ответить, насколько это в моих силах. По-видимому, Вы с малолетства немало времени провели в напряженных размышлениях о том, кто Вам нравится больше – мужчины или женщины. Мой же ум смущали вопросы менее значительные, я глупейшим образом растрачивал себя на искусство, науку и политическую философию, тогда как в сферах действительно важных, вроде плотской любви, предпочитал бездумно плыть по течению.
Таким образом, мой ответ наверняка разочарует Вас: я не знаю, когда и как я впервые испытал это чувство. Припоминаю – мне было, должно быть, лет 12 или 13, – как я в одиночестве прогуливался по лесу близ Экольсунда и случайно набрел на купающихся в озере солдат. Не подозревая о моем присутствии, они долго с наслаждением плескались, затем вылезли и, прежде чем прикрыть наготу, обсыхали на солнышке. Я же все это время прятался поблизости, страшно жалея о том, что у меня нет при себе бумаги и карандаша, ибо мне хотелось запечатлеть эту живописную группу. Это был мучительный творческий зуд, но зуда иной природы я не испытал, в чем ручаюсь, ибо запомнил этот краткий эпизод во всех деталях. Я до сих пор могу найти и полянку, и озеро, и то самое место на берегу. Могу показать, в какой позе лежал или сидел каждый солдат и как он выглядел. Однако тщетно я пытаюсь вызвать в себе отголоски какого-либо чувственного волнения. Ни участившегося пульса, ни пожара в крови, словом, ни одного из тех симптомов, на которые вечно жалуетесь Вы, у меня не наблюдалось.
Как бы то ни было, после этого случая я научился видеть красоту, преимущественно, в представителях своего пола. Но я был строгим судией, и прошло несколько лет, прежде чем мне попался подлинный эталон.
В те времена моя свита состояла из лиц совершенно случайных. Не в моей власти было наградить их за верную службу или подвергнуть взысканиям. Да что там, их назначали, не поинтересовавшись моим мнением. Прекрасно осознавая, что их судьба не зависит от меня ни в малейшей степени, они даже не пытались надлежащим образом выполнять свои обязанности. И было истинным чудом, что изредка в моем окружении появлялись приятные лица, в том числе тот юноша, о котором я начал рассказывать.
О, как он был прекрасен! Возможно, я до сих пор вижу его сквозь розовые очки юности, но мне кажется, что он был даже красивее, чем Вы, мой дорогой. Увы, в это невозможно поверить сейчас, когда тело праксителева Гермеса спрятано под слоями жирка столь же надежно, как смотрители укутывают на зиму статуи в парке Хага, а точеные черты лица расплылись, когда голубые глаза потускнели, и апоплексический багрянец пришел на смену восхитительному акварельному румянцу. Характер его претерпел подобные же изменения. Он, конечно, уже не придворный повеса, но государственный муж и настолько исполнителен, ограничен, самодоволен и твердолоб, как подобает быть роялисту (о, почему все люди с фантазией неблагонамеренны?). У него вообще все в жизни сложилось как подобает, он удачно женился и… как же принято говорить в таких случаях?.. ах да: пользуется всеобщим уважением и вообще является одним из столпов общества. Именно поэтому я не открою Вам его настоящего имени, и не просите. Его звали Флорвиль. Или Розидор. Да, пожалуй, Розидор. И довольно с Вас этого.
Сегодня наши отношения исключительно официальны, но в те годы это была пылкая, искренняя дружба, которая возможна только в юности. Как водится, мы поверяли друг другу все тайны. У Розидора, что не удивительно, они имели преимущественно амурный характер, и наши разговоры постоянно касались женщин, ухаживаний и тему подобных предметов. Моего наперсника несколько озадачивало, что солирует в этих беседах преимущественно он, тогда как мне нечем ему ответить, кроме общих мест. Мне самому это казалось странным. Поскольку, как я уже упоминал, мой интерес к мужчинам не был чувственным, я сам не осознавал, что уже влюблен и счастлив. Юности свойственно слепо тянуться за примерами для подражания. Начитавшись романов и наслушавшись Розидора, я хотел непременно пережить те же приключения. Разумеется, я был уверен, что это возможно только с женщиной. Ни в романах, ни тем более в хвастливых реляциях Розидора с полей амурных сражений не говорилось о том, что бывает иначе.
Quem deus perdere vult…* Как раз в то время при дворе появилась молодая дама. Она тоже живет и здравствует по сей день (хотя ее прелести время пощадило так же мало, как красоту Розидора), поэтому нареку ее Аталией: именно эту роль она играла в любительском театре моей матушки, когда я впервые ее увидел. Первое мое впечатление было скорее неприятно, и вовсе не потому, что она была непривлекательна. О нет, она была столь совершенна, что я почувствовал укол зависти. Целыми днями я упорно созерцал ее, пытаясь разгадать секрет этой божественной красоты, ибо если мужчины могут быть красивы сами по себе (и даже вопреки тому, что они с собою делают), то женская привлекательность в большей степени рукотворна. Мой глаз различал, как искусно Аталия подчеркивает все выигрышные стороны своей внешности, как она ограняет свою красоту, точно бриллиант. Я учился у нее подбирать цвета и фасоны, драгоценности и духи. Позднее, когда я получил доступ в ее будуар (о чем далее), Аталия занималась в моем присутствии туалетом, не подозревая, что подле нее сидит не страстный влюбленный, пожирающий ее глазами, но внимательный ученик, стремящийся усвоить все секреты обращения с помадами, белилами, красками и мушками. По мере того, как я открывал эти секреты один за другим, моя зависть становилась все сильнее. Я находил, что мог бы во многом посоперничать с Аталией, но никто этого не замечал! Все вокруг восхищались ее неземным изяществом и звали ее ангелом, сильфидой, Психеей, но никто не хотел видеть, что моя фигура гораздо легче, соразмернее и, в конечном счете, изящнее. Воспевали ее божественные ножки, а ведь мои ножки меньше и более благородной формы. Обмирали от одного взгляда ее прекрасных глаз, теряли последний ум и, полагаю, поэтому не замечали, что мои глаза и больше, и красивее, и ярче, и даже одухотвореннее! Я мог бы привести еще множество примеров, но справедливость требует признать, что в чем-то Аталия неоспоримо превосходила меня. Например, я по сей день многое отдал бы, чтобы иметь такие же восхитительные ручки – по-детски мягкие, с трогательными ямочками. Когда я вспоминаю о них, право, становится неловко предлагать для поцелуев мои костлявые, как у скелета, пятерни. Попробуйте меня разубедить!
Эти сравнения совершенно меня поглотили, и однажды я обнаружил, что думаю целыми днями только об Аталии и все время ищу ее взором. Романов я прочел достаточно, чтобы сделать неоспоримо логичный (хоть и в корне неверный) вывод. Наконец-то мне было что рассказать дорогому Розидору! Он горячо одобрил мой выбор и предложил свое посредничество. Вскоре посланец любви известил меня, что Аталия смотрит на мою особу в высшей степени благосклонно.
Я до сих пор не знаю, что двигало ею. Возможно, ей льстило внимание наследника престола, но ведь кроме титула я не располагал ничем – ни властью, ни даже деньгами. Содержание мое было истинно нищенским, и, к слову, я смертельно завидовал драгоценностям Аталии. Как бы то ни было, меня мучит совесть, ибо Аталии было нужно от меня хоть что-то, тогда как я просто морочил ей голову.
Я мог бы уже в начале нашего несчастного амура понять, что сердце мое (как и прочие органы) на самом деле молчит, но на помощь, сама о том не ведая, пришла моя матушка. Сколько я ее помню, для нее всегда была ненавистна мысль о том, что однажды ей придется делить любовь сыновей с другими женщинами, которых – о ужас – эти неблагодарные монстры изберут сами, не спросивши ее дозволения. Особенно она старалась оградить от недопустимого женского влияния меня (ей слишком поздно пришлось убедиться, что настоящая опасность подстерегала с другой стороны). Узнав, что я бегаю за Аталией, она надавала мне оплеух и запретила даже думать о ней, а мою красавицу попыталась удалить, но, как я уже упоминал, тогда королевская семья была на властна даже выбирать придворных, поэтому Аталия осталась, и наши отношения продолжались под покровом тайны. Весьма опытный в таких делах Розидор помог нам наладить переписку и устраивал свидания. Всевозможные военные хитрости, к которым нам приходилось прибегать, занимали меня, а кроме того, я всегда был рад натянуть нос любимой матушке, и два этих обстоятельства подогревали мои чувства к Аталии. Я стремился к свиданиям не ради нее, но ради увлекательных подготовительных маневров и дабы иметь, что потом обсудить с Розидором. Сами же свидания редко длились более пяти минут, а на пять минут мне вовсе не трудно прикинуться без памяти влюбленным. Больше того, на пять минут я сам способен себе поверить. Словом, я оставался на высоте – клялся, рыдал, лишался чувств, падал на колени и целовал край платья Аталии. Она была покорена силой моей страсти. Розидор как-то передал мне ее взволнованное признание, что никто, дескать, не любил ее так, как я, и она не знает, чем заслужила такую любовь и как может вознаградить ее.
Однажды Аталия придумала, как мы можем провести наедине целый вечер. Предстоял бал-маскарад, и моя изобретательная прелестница предложила своему воздыхателю переодеться женщиной. Изображая нежных подруг, мы сможем сколько угодно ворковать в ее ложе, не вызвав подозрений ни у матушки, ни у мужа моей Аталии.
Несмотря на то, что присланный Аталией парик был мне не к лицу, да и пожертвованный ею туалет явно не принадлежал к числу лучших, я сумел распорядиться ими с умом. Кружевная мантилья в испанском стиле прикрыла мои слишком худые руки, а пустоту в лифе заполнили две атласные подушечки для булавок, которые я стащил у мамочки. Я очень ответственно отнесся к своему первому балу и несколько дней обдумывал каждую деталь убранства, добиваясь совершенства.
Успех превзошел все мои ожидания. Как только я вступил под закопченные своды Больхюсета, где у нас проходили маскарады, меня сразу окружили. Сейчас-то я понимаю, что дело было главным образом в юбке, которую я слишком укоротил (я уже упоминал, что ножки были предметом моей особой гордости), да и вообще, юная девица самим фактом своего появления на маскараде без сопровождающих наводила на определенные выводы касательно ее нравственности и подозрения о ее ремесле. Но тогда все эти тонкости не имели для меня значения: не получив в детстве надлежащих наставлений, я не ведал, что внимание мужчин может быть оскорбительно, и беззастенчиво наслаждался им. Кавалеры столпились вокруг меня, точно утки вокруг куска бисквита, брошенного в пруд. Больше всего меня позабавило, что одним из них был мой брат Карл – как сейчас помню, в костюме Александра Македонского. Даже Розидор, который не был посвящен в нашу с Аталией интригу, шепнул мне пару нежных слов, заставив мое сердце мучительно забиться. Больше всего я страдал оттого, что не мог заговорить, ведь по голосу меня легко узнать. Но, как оказалось, загадочное молчание в сочетании с пламенными взорами в прорезях маски могут творить чудеса. Толпа вокруг меня становилась все гуще. Какие-то горячие головы уже уславливались о дуэлях. Под конец я осмелел настолько, что принял крайне настойчивое приглашение на экосез, уповая, что смогу станцевать женскую партию, и тут меня разыскала Аталия и увела к себе в ложу. И вместо того, чтобы выслушивать пламенные комплименты и признания, мне пришлось произносить их самому. Но хуже всего была решимость Аталии вознаградить меня. Она то и дело целовала меня, переплетала горячие пальчики с моими, клала головку мне на плечо, повторяя при этом: «О, ваше высочество, какое у вас благородное сердце, как вы боитесь оскорбить свою Аталию. Не смущайтесь же, она ваша! Смелее!» Под конец она предложила мне поехать к ней домой. Она скажет мужу, что пригласила погостить подругу детства, и мы сможем ночевать вместе… Как ни странно, эта идея не нашла надлежащего отклика в безоглядно влюбленном рыцаре. Я отговорился тем, что завтра с раннего утра у меня неотложные дела.

*Кого бог желает наказать, [тому он дает просимое] (лат.)

@темы: 18 век, Швеция

Комментарии
2014-01-24 в 19:57 

Commissar Paul
чухонский болотный божок (с)
Мой маскарадный триумф имел неожиданные последствия. Пока мы с Аталией сидели в ложе, к нам то и дело стучались посыльные с записочками для меня. Одни из них содержали красивые словеса, другие были составлены в сугубо деловом тоне. Мне очень понравилось послание «колпака» Каллига. Эта мерзкая рожа от имени риксрода раз за разом отказывала кронпринцу Густаву в увеличении содержания, а теперь предлагала встреченной на маскараде девке миленький домик в Остермальме, драгоценности и кругленькую сумму на булавки ежемесячно. Ответить на какую-либо из этих цидулек было немыслимо, но когда мне принесли записку от Карла, удержаться было выше моих сил, и я устно, через посланца согласился на свидание, о котором он умолял.
Розыгрыш удался: следующим же вечером Карл как штык торчал в условленном месте. Когда перед ним предстал я (в своем партикулярном обличье), он был крайне недоволен и предложил мне выбрать для прогулок другое место. С сатанинским хохотом я предъявил его же собственноручную записку. Карл возмутился, решив, что я подло выкрал ее у барышни, и мне стоило немалых трудов доказать ему, что никакой барышни не существует в природе. Я ожидал, что мой брат либо разъярится, либо посмеется вместе со мной, но он пришел в дикий ужас, показавшийся мне, по моей тогдашней наивности, совершенно необъяснимым. Долгое время от Карла нельзя было добиться ничего, кроме воздевания рук к небесам и воплей вроде: «Густав, как вы могли?! Что вы натворили?! Да вы хоть понимаете, как это называется?! Вы знаете, к чему это могло привести?! Боже мой, мой брат, мой родной брат!!!» Наконец он успокоился, перевел дух и заявил, что если я сейчас дам ему страшную клятву, что этого безобразия более никогда не повторится, то он, так уж и быть, никому об этом не расскажет. «Что значат ваши угрозы, Карл? – удивился я. – Разве мы когда-нибудь доносили друг на друга?» Но Карл без тени иронии ответил, что дело слишком серьезно, и если я не образумлюсь, то ему придется принять меры. Ничего другого не оставалось, кроме как дать требуемую клятву. Я пошел на это не столько из страха перед разоблачением, сколько из желания успокоить брата, который чуть с ума не сошел.
С моей возлюбленной Аталией после маскарада тоже не все обстояло гладко. Она, всегда такая милая и любящая, вдруг стала капризной и раздражительной и завела обыкновение устраивать мне сцены, крича, что я разлюбил ее, что она мне нежеланна. Розидор, когда я посоветовался с ним, подтвердил, что причина разлада кроется в моем слишком целомудренном поведении, и выразил немалое удивление моей сдержанностью. Нет бы мне воспользоваться одной из ссор с Аталией как предлогом и развязаться с этой комедией! Мальчишеское тщеславие вынудило меня продолжать игру. Я заверил Розидора, что пылаю страстью и ничего не желаю сильнее, чем познать высшее счастье в объятиях избранницы, но вот беда: за мной все время следят. Даже пятиминутное свидание где-нибудь в парке требует долгих приготовлений и предосторожностей, чего уж говорить о продолжительных наслаждениях! Верный друг мгновенно вошел в мои обстоятельства и вновь предложил свои посреднические услуги.
Не стану утомлять Вас описанием сложных интриг Розидора, расскажу лишь об их результате: однажды на рассвете я под покровом тайны выехал из Экольсунда в направлении уединенного замка, где ждала Аталия. Я был инкогнито, и моим единственным сопровождающим был Розидор. Ни разу в жизни, ни до этого дня, ни после, я не был до такой степени предоставлен сам себе. Я помню упоительнейшее чувство свободы, когда мы скакали бок о бок по росистой траве (мы предусмотрительно свернули с большой дороги, где нас могли встретить и узнать). В кои-то веки я ощущал себя на свои 18 лет – я, который уже в пятилетнем возрасте смирно сидел на многочасовых банкетах, спускал на воду корабли и принимал иностранные посольства, прекрасно зная, что я всего лишь кукла, марионетка, символ власти. Я хотел бы вечно скакать вот так с моим Розидором, но нас ждал замок, а в нем – Аталия в продуманно небрежном утреннем туалете. Розидор был верным другом, но природа оказалась сильнее него: я заметил, как жадно загорелись его глаза при виде этого утонченного неглиже, и мое сердце уколола ревность, причем я не мог сказать, кого ревную и к кому. Меж тем Розидор попытался откланяться: мы с ним договорились, что он заедет со мной завтра утром и сопроводит домой. Но меня охватила нешуточная паника при мысли, что сейчас я останусь один на один с этой полуголой самкой, источающей тяжелый запах духов, и я вцепился в Розидора и попросил его остаться. Он не скрыл от меня, сколь странно - и, прямо скажем – неприлично – мое желание, и тогда я в отчаянии сказал правду (вернее, полуправду): я никогда прежде не был с женщиной и просто не знаю, что сейчас делать, как приступить к сей ответственной миссии, словом, мне нужно руководство опытного товарища, по крайней мере, на первых порах. Розидор сдался, хоть и твердил, что знать не знает, как мне помочь, и Аталия, скрывая недовольство, пригласила нас обоих позавтракать.
Стол был заботливо сервирован моей дамой для любовного свидания: всюду сердечки, голубки, цветы и стрелы Амура. Нам подали пряные, пикантные деликатесы и много шампанского. Отведав этих возбуждающих лакомств (и невольно пожирая глазами Аталию), Розидор стал нервничать. Аталия нервничала тоже. Я, таким образом, оказался между молотом и наковальней, и, не зная, как мне выпутаться из этой передряги без потерь, решил отвлечь их внимание шумными и невинными забавами, которые, возможно, их утомят. Мы играли в салочки в парке и катались в лодке. Аталия, все еще надеясь направить мою игривость в нужную русло, предложила одеться древними греками, и мы закутались в простыни и надели на головы венки из роз. Но, так как я по-прежнему не давал нужного отклика, она прибегла к последнему средству: стала весьма откровенно льнуть к Розидору, дабы возбудить во мне ревность. Несчастный Розидор этого не вынес и закатил истерику, крича, что это невыносимо, он не деревяшка, сколько можно над ним издеваться, словом, произнес один из тех монологов, которыми столь часто разражаетесь Вы. Я понял, что сейчас потеряю и друга, и возлюбленную, и, в отчаянной попытке все уладить, предложил устроиться так, чтобы были довольны все и сразу. А что здесь такого? Ведь я же просил Розидора научить меня.
Несмотря на то, что это предложение было встречено бурным негодованием с обеих сторон, я почувствовал, что стрела попала в цель. Во всяком случае, пиршество наше продолжалось, но уже меж нами появился некий тайный сговор. Мы переглядывались, дурашливо хихикали, бросались друг в друга лепестками роз и клубникой, Аталия под столом игриво потрогала меня ножкой, а я потрогал Розидора, чему он не противился, думая, вероятно, что это Аталия… Что еще сказать? Мне было 18 лет, Розидор и Аталия были лишь немногим старше меня. Они слишком много выпили и были разгорячены. In fine*, мы втроем оказались в спальне.


* В конце концов (лат.)

2014-01-24 в 19:57 

Commissar Paul
чухонский болотный божок (с)
Не стану смущать Ваш ум излишними подробностями. Скажу лишь, что первоначальный мой план состоял в том, чтобы оставить двух страждущих один на один, а самому незаметно улизнуть, но на деле оказалось, что мои дорогие без меня не обойдутся. При всем своем опыте они были не более чем взволнованными детьми и не решались перейти черту. Я же, смиренный новичок, сохранил достаточно хладнокровия, чтобы взять на себя руководство и провести корабль через все рифы. Я отдавал приказания, и дисциплинированная команда меня слушалась. Плаванье выдалось бурным, небольшое волнение перешло в полноценный шторм, и, захваченные буйством стихии, мои спутники не заметили, что я все это время оставался вроде бы с ними, но немного в стороне, и сохранил свою чистоту… ну, почти.
Шторм утих, и мою команду сморил глубокий сон. Мне же не спалось. Я лежал посреди кровати, Розидор и Аталия – слева и справа, трогательно меня обнимая (рисую подробную диспозицию не для удовлетворения Вашего пагубного любопытства, но потому, что она имеет значение в свете дальнейших событий). Придавленный, таким образом, с двух сторон, я не мог пошевелиться, и мне оставалось только смотреть в потолок и размышлять о природе любви.
Вдруг Розидор проснулся, но – как бы это сказать? – не полностью. Ум его явно спал, в то время как тело пробуждалось. Он чувствовал, что в его объятиях кто-то лежит, но знать не знал, кто это. Что-то сонно пробормотав, он провел рукой по моему лицу и коснулся волос. Должно быть, их длина ввела его в заблуждение (в те годы мужчины не носили своих волос, я был чуть ли не единственным исключением). Розидор запустил в них пальцы, зарылся в них лицом, обвил ими свою шею – в точности как об этом пишут поэты. Я так и застыл. Смущение не позволяло мне разбудить его и указать на ошибку. Все еще наполовину во власти сна, он гладил мою шею и плечи, шепча лестные, но бесстыдные слова. Не знаю, кем я был для него – Аталией, другой женщиной или неким собирательным образом. По-прежнему не открывая глаз, он вдруг взгромоздился на меня. Впервые в жизни я почувствовал жар и тяжесть чужого тела, меня всего окутало этим животным мускусным запахом, и я едва не задохнулся. Его рот накрыл мой, я почувствовал вкус его слюны, его горячий шершавый язык, мне было противно, но я не мог даже пошевелиться под его весом. Но главное – эта отвратительная штуковина, сущее орудие убийства. В ту минуту, когда я чувствовал его, мне стало жаль мою нежную Аталию.
Тем временем Розидор поцеловал меня в шею, прихватывая губами кожу. Хотя он делал это вполовину не так сильно, как Вы, маленький пунцовый след долго служил мне напоминанием об этом случае. Все это время его руки оглаживали мои бедра, бока, но особенно настойчиво скользили по груди, ища, но никак не находя нечто важное.
Может, хотя бы Вы объясните мне, в чем причины всеобщего помешательства на этих бурдюках с салом? По мне так они уродуют фигуру. Я лично люблю твердые формы, и мне решительно неприятно все мягкое и аморфное. Женщины были бы куда привлекательнее в моих глазах без этих округлостей.
Но Розидор никак не мог без них обойтись. Их отсутствие настолько шокировало его, что он даже проснулся окончательно и приподнялся на локте. Я не придумал ничего лучше, нежели притвориться беспробудно спящим, но украдкой следил за его реакцией.
Я никогда не забуду выражения ужаса и отвращения на его лице, еще хуже, чем у Карла, когда я признался ему, что красавицей на маскараде был я. Казалось, что он вот-вот начнет истово креститься. Сейчас я склонен думать, что это отвращение относилось скорее ко всей ситуации в целом, но я тогда я однозначно записал его на свой счет.
И, подумать только, я в одночасье сделался так противен ему потому лишь, что у меня не было женской груди! Тиская меня в полудреме, он нашел во мне немало достоинств (и о каждом открытии ставил меня в известности в самых неприличных выражениях), но только потому, что я был мужчиной, а не женщиной, я не мог вызвать ничего, кроме отвращения. Я могу бесконечно заниматься самошлифовкой, доводя свою наружность до совершенства, но никто, никогда не заметит и не оценит моих стараний и не будет любить меня так, как я того заслуживаю. В лучшем случае, будут ожидать любви от меня, ничего не давая взамен.
И следом во мне поднялась чудовищная враждебность к Аталиии – за то, что она одной лишь милостью природы имела все, в чем мне было отказано, несмотря на все мои старания. Я возненавидел ее настолько, что, когда смущенный Розидор ретировался из спальни, оставив нас наедине, я счел за лучшее сбежать тоже – иначе я мог в пароксизме своих черных чувств изуродовать ее, спящую, или убить.
Я тихо оделся и в полном одиночестве сбежал из-под гостеприимного крова Аталии. Ненависть все не покидала меня. Мне хотелось заставить ее страдать, и я в тот же день написал ей злое и жестокое письмо, в котором обвинял в измене, на которую сам же толкнул. После этого, разумеется, все было кончено меж нами – к обоюдному нашему облегчению. С Розидором мы формально остались друзьями и делали вид, будто забыли все случившееся, как подобает светским людям, но прежняя наша душевная близость сошла на нет.
Еще через некоторое время была назначена дата моего бракосочетания с датской принцессой.
А где в это время были Вы, мой дорогой? Верховодили в компании деревенских сорванцов, и слово «влюбился» было для вас не более чем обидной дразнилкой?
Я мог бы продолжать, но, кажется, дальнейшие события Вам более или менее известны. Ожидаю это письмо назад лично в руки сегодня же.
<без подписи>

     

Историческая сетература

главная